lilibay

Хороший анекдот может многое поведать о человеке, даже если речь идет о великом ученом - таком, например, как Александр фон Гумбольдт. Особенно, если анекдот этот рассказывает Отто фон Бисмарк.

Гумбольдт, как известно, пользовался расположением сразу двух прусских монархов: Фридриха Вильгельма III и его сына Фридриха Вильгельма IV. Последний, будучи монархом способным, но крайне нерешительным, имел своеобразный нюх на людей будущего. Король покровительствовал малоизвестному депутату Бисмарку, выбрал немолодого Гельмута фон Мольтке в адъютанты своему племяннику-кронпринцу и - вот, приглашал к столу нашего ученого.

(Беда была в том, что этот король совершенно не умел пользоваться их талантами, но это уже другая история.)

Со свойственным ему сочетанием добродушной язвительности, в 1870 году Бисмарк вспоминал, как вел себя Гумбольдт при дворе. Рассказ относится к середине пятидесятых годов, когда ученому было уже крепко за восемьдесят и он, конечно, не мог считаться душой общества. Характерно, однако, что король и придворные стоически выдерживали старика, не отличавшегося, кстати сказать, застенчивостью:

У нашего блаженной памяти государя я бывал единственной жертвой искупления, когда Гумбольдт вечером занимал общество по-своему. Он обыкновенно читал вслух, иногда в продолжение целых часов, биографию какого-нибудь французского ученого или архитектора, которая никому не была интересна, кроме него самого. При этом он стоял, бывало, и держал книгу у самой лампы. По временам он выпускал ее из рук для того, чтобы сделать по поводу прочитанного ученое замечание.

Никто не слушал его, но слово все-таки оставалось за ним. Королева вышивала что-то по канве и, конечно, ничего не слышала из его лекции. Король рассматривал картины, гравюры и политипажи – и с шумом перекидывал листы, очевидно, с тайным намерением ничего не слышать. Молодые люди по сторонам и на заднем плане беседовали между собою, нисколько не стесняясь, шептались и, таким образом, заглушали просто его чтение. Но это последнее журчало, не прерываясь, подобно ручью. Герлах, который обыкновенно присутствовал при этом, сидя на своем маленьком круглом стуле, через края которого опускались его толстые ягодицы, спал и храпел, так что король однажды разбудил его и сказал ему: «Герлах, не храпите же!»

Я был его единственным терпеливым слушателем, то есть я молчал, делал вид, будто я слушаю его чтение, и при этом занят был своими собственными мыслями, пока наконец не подавали холодного ужина и белого вина.

Старику бывало очень досадно, если ему нельзя было говорить. Мне помнится, однажды был кто-то, завладевший разговором и именно совершенно естественным образом, так как он умел хорошо рассказывать вещи, которые всех интересовали. Гумбольдт был вне себя. Ворчливо клал он на свою тарелку целую кучу – вот какую – паштета из гусиной печенки, жирного угря, омаровый хвост и других неудобоваримых веществ – целую гору! – удивительно, что только мог съедать этот старик! Когда же он наедался вдоволь, то опять делал попытку овладеть разговором.

«На вершине Попокатепетля, – начинал он. Но это ничего не помогало, рассказчик не давал себя отвлечь от своей темы. – На вершине Попокатепетля… – опять ему не удалось пробиться, рассказчик спокойно продолжал говорить. – На вершине Попокатепетля, три тысячи метров над уровнем моря», – говорил он громким, возбужденным голосом, однако и это ни к чему не привело; рассказчик продолжал говорить по-прежнему, и общество слушало только его. Это было неслыханно – дерзость! С яростью опускался Гумбольдт на свое сиденье и погружался в размышление о неблагодарности человечества даже и при дворе.

Впрочем, в другой раз Бисмарк признал, что в разговоре тет-а-тет старик умел рассказывать прекрасные анекдоты из парижской жизни и эпохи Фридриха Вильгельма III. Пожалуй, будет правильным закончить эту историю крайне злободневной цитатой Гумбольдта: «Столетия — минуты в великом процессе развития человечества. Но восходящая кривая имеет свои понижения, и очень неприятно попасть в момент такого понижения».

Вот уж действительно.

Символами («ебать вола») пятого года СВО можно считать завершение второй обороны Купянска и героическую атаку мотопехоты на Лимане. В обоих случаях российской армии навешали знатных оплеух, что в практическом выражении означает сотни убитых солдат и десятки сожженных единиц техники. Последнее обстоятельство, безусловно, печальное, почему-то вызвало в военкоровской среде повышенный ажиотаж.

Певцы военных блудней так возмутились очередным враньем и погромом, будто до сегодняшнего дня и вправду верили официальным рапортам о победах и потерях. А тут как прорвало: и про Купянск пишут, и про двести тысяч подтвержденных потерь, и что перспектив у «этой мясорубки» нет. Раньше, видимо, мясорубка вела в какие-то сверкающие стратегические миски, теперь же — только в фарш.

Понятное дело, что в искренность соучастников преступной СВО верить не приходится. Просто военкоры, как люди, прости Господи, пишущие, инстинктивно ощущают ту яму, которую Владимир Владимирович вырыл для России своим волевым решением начать вторжение в Украину. Чувствуют и стараются по мере сил дистанцироваться, занявшись излюбленным русским плачем о себе, убогих, о плохих боярах и о хорошем царе.

Ну или есть какая-то неявная установка на подготовку страны к похабному (иного уже быть не может) миру, для чего приказано немного поднять глубинному народу веки, открыв глаза на реалии СВО. Сам я в это, впрочем, совершенно не верю, потому как Путин обречен издохнуть вместе с начатой им войной и ни на что новое, кроме запретительных мер, уже не способен ни интеллектуально, ни физически.

Потому-то и воют военкоры: и в Мах не хочется, и в психушку тоже. Остается только решительно поддерживать Верховного и вяло поругивать его генералов, почему-то так и не освоивших науку побеждать. Никаких призывов, никакого раскачивания дырявой лодки — только стоны и заламывания рук с обильным выделением крокодиловых слез.

На этом печальном фоне яркой кометой пролетел удаленный ныне пост т-к «Говорит Руководство». Ведут его несколько админов, даже на покатом российском пейзаже умудрившихся зарекомендовать себя в качестве довольно глубоких интеллектуальных выбоин. Я без шуток считаю этих дегенератов эталонными представителями настоящей России: по их текстам нужно изучать современный русский язык, такую же мысль и общее положение дел.

И вот они — не подвели. Один из админов написал вчера пост пронзительного идиотизма, посвященный его участию в событиях на Лимане. Традиционно презирая запятые, «Сватовский» — не имеющий, впрочем, никакого отношения к Донбассу, ровно как и его собрат «Херсонский» к Херсону — с трудом, но все-таки выдал отборную солдатскую правду. Для тех, кто не в силах продираться через этот бурелом смыслов, перевожу:

Я СОСАЛ, МЕНЯ ЕБАЛИ
(дайте денег, чтобы это продолжалось)

Смело? Пусть без запятых, без точек и в общем без связности, но какое-то гражданское мужество в этом есть, не так ли? Хуй там, в Лимане, плавал и кричал: «Спасите, я русский солдат, я не тону». На следующий день тот же админ написал, что его вызывают на ковер, требуя удалить текст, но он на сделку с совестью, бля, не пойдет. Вошь летает на аркане, парни гибнут на Лимане и т.д.

Так было вчера, а сегодня этот отчаянный правдоруб, этот пропеченный, просмоленный, прособиравшийся на донатах солдат, для которого жопа врачу, а честь — никому, вышел в полузапрещенный телеграм и написал, что не мог контролировать эмоции, что подставил под удар своих товарищей и теперь просит прощения за публичную истерику. Не держите, мол, зла, чего уж там: семи смертям бывать, а одной не миновать. Написал — и снес пост вместе с погибшими пацанами.

Вот что с нашим бравым дроноводцем сделала угроза перевода в пехоту под умелую руку отцов-командиров. Вот чего стоит слово почти что русского офицера. Вот какая замечательная элита размазалась по зоне СВО толстым слоем чего-то густого, похожего на шоколад (но не шоколада), за четыре года беспримерной борьбы маленькой РФ с двумя десятками областей Украины.

Нет, с такими военкорами и Того Cамого Приказа не отдать, и России не спасти: выморочные они какие-то, прогнившие.